Служил я однажды в Эфиопии. Год отслужил. А на второй мне разрешили привезти семью. Сейчас я бы на такое ни за что не согласился. А тогда...

На Южном фронте, вполне безопасном в сравнении с Северным, я возил своих девочек - Лариску и Каринку - по ущельям и головокружительным серпантинам, через красную пыль, которая поднималась столбом и на долгие недели оседала на Уазике и задубевшей форме. На лица девчонок клал мокрые платки, чтоб не дышали они напрямую этим жарким варевом.

Точка нашего стояния называлась Роба. Но штаб дивизии располагался в Гинире (годы спустя я узнаю, что туда в свое время добирался сам Николай Гумилев). Иногда я забирал в Гинир своих хохотушек. Роба - не самое веселое место на планете, но это, худо-бедно, худой и бедный поселок. Гинир же - высокогорная дыра, где кроме военных никого не встретишь.
Да, там по ночам можно дотянуться до дырочек звезд на небе, но что делать там моим красавицам днем?

Я уходил на службу и оставлял их одних в "бочке" - был такой вид жилья у советских заграницей. "Бочки" достались нам после геологов. Они представляли собой вытянутые цилиндры, которые страшно нагревались под солнцем, а тени в Гинире не было и в помине. Эфиопы без шуток спрашивали, как мы там живем, не скатываясь вниз. А может, у цепких советских "гвадойч" (товарищей) есть навыки мух?

У бочки был шаткий, но верный пол. Был предбанник и собственно комнатушка, служившая нам и гостиной, и спальней. Служба, однако...

Чтобы Каринка не грустила, я разрисовал главную комнату ее героями: Незнайка, Красная Шапочка, еще кто-то... С ними она  и беседовала. В предбаннике красной тушью я нарисовал своего героя - Че Гевару. С ним уже беседовал я. В детстве и юности я рисовал постоянно. Потом все это забросил, а в Эфиопии "разбудил" свое мастерство. В Дире-Дауа я нарисовал карандашом всех офицеров дивизиона ПВО. Они смотрели на меня, как на мага. Я был первым живым художником в их не художественной жизни...

В Гинире Че мне помог. И помог здорово.

Потом я служил в 6-ой мехбригаде, которая прикрывала Аддис-Абебу. Бригада была кубинской. Ее было велено передать эфиопам. Мой командир Николай Иваненко и я, его переводчик, "курировали" этот процесс. То были самые веселые, страшные и святые дни моей армейской службы. В кубинцев невозможно было не влюбиться. Эфиопы, в особенности их командир полковник Васехун Негату, тоже были удивительными. Хотя всякое бывало...

Вот и вся история? Нет, конечно. Она получила свое продолжение в США, в Цинциннати, откуда Че послал мне свой особый революционный привет.

Уже после путча в сентябре 1991 в США отбыла самая крупная за время отношений между СССР и Америкой общественная делегация (300 человек). Все происходило в рамках программы побратимства (sister-city relationship). Основой этих отношений была связка Харьков-Цинциннати, для реализации которой необыкновенно много сделал Евгений Кушнарев. В составе делегации были даже принципиальные прибалты, уже огласившие свой выход из Союза. Но съездить на шару в Америку хотелось и им.

Самую интересную пару побратимов образовали наш Диксон и его полный американский тезка (Dixon). Поездка была насыщенной, полной атмосферы надежды и робкого доверия. Хотя во время одного из многочисленных фуршетов мой "коллега", шутливо (tongue in cheek) представившийся "человеком ЦРУ" вдруг разговорился на тему развала Союза и создания балто-черноморского пояса (страны Прибалтики+ Белоруссия+Украина) как предбанника цивилизованного мира. Следующий пояс должны были образовать страны бывшего социалистического содружества. А за этими "редутами" жил бы спокойно остальной богом избранный мир. Красивая геополитическая картинка. Бацька Лукаш ее слегка нарушил - вот причина несокрушимой ненависти к нему на Западе. Собственно за эту картинку идет борьба и сегодня. Но я отвлекся...

Был благостный вечер в Цинциннати. Он незаметно превратился в вечеринку. Евгений Петрович блистал. На голубом глазу он рассказывал о "пулеметах на площади Дзержинского" и отчаянной борьбе народа за свои права против безжалостных путчистов. Американцы, подыгрывая, в страхе закрывали глаза и прижимались друг к другу. Ужас, даже деланный, сближает.

Среди американцев был один "русский". Потом я узнал, что он из Харькова и уже в США женился на американке. По-английски говорил он вполне прилично, но с ужасным акцентом. Мы познакомились поближе. Он доверительно сказал, что в прошлом был военным переводчиком. Я для себя отметил, что в таком случае, по-английски, мой друг, ты говоришь паршиво.

Я спросил, где служил мой новый приятель, он коротко ответил: - Эфиопия.

Включилась моя ностальгия. Мы разговорились. Оказалось, что тянул он армейскую лямку в Эфиопии позже меня, был в Гинире... Тут я стал его расспрашивать с удвоенной жадностью, и вдруг услышал:

- Условия там ужасные. Я жил в бочке. Какой-то идиот нарисовал внутри Че Гевару...

Я не признался, что этим "идиотом" был я. Но улыбнулся привету Команданте.
Наверно, там -  в бочке под нарисованным мною портретом Гевары мой визави и решил жениться на американке.

Отношение к Че Геваре для меня не лакмусовая бумажка, но определенный маркер. Че - легенда, которую каждый читает по-своему. Для кого-то он просто часть всемирного шоу, на котором можно делать неплохие деньги, для кого-то современный Ахилл на пороге глобалистской Трои... Для меня он - наивный боевой философ революции, которого я поместил в бочку в далеком горном Гинире.

Из письма Че родителям:

"Дорогие старики! Я снова вонзил пятки в ребра Росинанта и оправился в путь закованный в свою броню..."

печать

© "Вечерний Харьков"
При любом использовании материалов сайта, гиперссылка на vecherniy.kharkov.ua обязательна. Редакция "Вечернего Харькова" может не разделять точку зрения авторов статей и ответственности за содержание републицируемых материалов не несет.